Архипелаг ГУЛАГ. Том 2
Добавлено: 2015-05-29 14:59:09
Эта книга — попытка осмыслить то, что её автор называет Архипелагом: разбросанную по всей стране систему истребительно-трудовых лагерей. Он сразу оговаривается: самое существенное о них утрачено навсегда, потому что те, кто познал их глубже всех, погибли. Его собственный труд — лишь узкая щель для наблюдения, но и сквозь неё видно целое: даже малое свидетельство способно дать представление о целом.
Повествование начинается с истоков: первые месяцы после революции, ленинские декреты о принудительном труде, рождение концентрационных лагерей для собственных граждан, Соловецкий монастырь, превращённый в лагерь особого назначения, стремительное расползание системы по Карелии, Северу и Уралу, строительство Беломорско-Балтийского канала силами ста тысяч заключённых. Автор показывает, как экономическая потребность в дешёвой рабочей силе соединилась с идеей исправления трудом и породила машину, пожиравшую собственных сыновей.
Книга соединяет историческое исследование, свидетельство очевидца и нравственное размышление. Автор сам прошёл через лагеря и пишет о том, что знает изнутри — о котловке и бригаде, о тухте и стукачестве, о придурках и доходягах, о женщинах и малолетках. Он спрашивает, что происходит с человеком, когда его сводят к пайке хлеба и норме выработки, можно ли выжить, не предав себя, и где в каждом сердце проходит грань между добром и злом.
Герои книги
Сталин
Верховный властитель, чья воля стоит за всей лагерной системой: он принимает Френкеля и с интересом слушает его планы построения социализма трудом заключённых, назначает двадцать месяцев на Беломорканал и требует, чтобы стройка обошлась без единой копейки валюты. Автор обращается к нему впрямую, называя его одиноким деспотом и безумцем, бодрствующим по ночам, и спрашивает, что терзало и подгоняло его в этой спешке, когда двести пятьдесят тысяч человек могли бы остаться в живых. Его указание — закон для всех; для одних он — Мудрый Учитель и Отец Народов, для автора — Великий Злодей, чьи замыслы оборачиваются душегубкой.
Нафталий Френкель
Нафталий Френкель — фигура, вокруг которой в книге складывается легенда, будто лагеря придумал он; автор эту легенду оспаривает, но признаёт, что именно Френкель стал движущей силой лагерной системы. Бывший константинопольский коммерсант, лесоторговец и миллионер, он попадает на Соловки заключённым, однако сразу получает привилегии и возглавляет экономическую часть. Его знаменитая формула сводилась к тому, что за первые три месяца из заключённого следует выжать всё возможное, а дальше он уже не нужен. Он не знает усталости и не держит обид, к своему аресту относится как к деловой задаче и предлагает властям всё более совершенные способы выжимать труд из арестантов. В нём автор видит воплощение бесчеловечности, ставшей законом лагерной эры.
Степан Васильевич Лощилин
Степан Васильевич Лощилин — бывший лагерник, человек, прошедший через лагерную систему. Он появляется в книге как свидетель и рассказчик: его истории вскрывают абсурдность обвинений и жестокость лагерной системы. Лощилин — один из тех, кто, пройдя через эту систему, сохранил способность рассказывать о ней, и его свидетельства становятся частью общего повествования о лагерях. Его судьба показывает, как человек может оказаться в лагере без вины, по одной лишь воле обстоятельств.
Прохоров
Прохоров — лагерный мужик, грузный, с тяжёлой поступью, из тех, кого в лагере считают нелюдимыми и угрюмыми. В комнате, где живут привилегированные заключённые, он прислуживает двум генералам: носит им хлеб и котелки, терпит презрение, но не унижается — исполняет свои обязанности не заискивая, а сам он себе на уме. Бывший председатель сельсовета, он понимает жизнь досконально, говорит редко, зато метко, пословицами о деньгах, имеющих два яруса, и о кривой линии жизни. Сидел не по политической статье, а за то, что пожалел голодных и выдал хлебных талонов больше, чем полагалось. При этом остаётся ортодоксом: верит, что рабский труд идёт на благо социалистического государства, и доносит на тех, кто не выполняет нормы.
Шаламов
Шаламов — писатель, прошедший колымские лагеря, чьи рассказы Солженицын считает точным свидетельством о жестокости лагерного мира и о крайней степени человеческого отчаяния. Его собственный опыт был тяжелее и продолжительнее, чем у автора книги, и он описывает лагерную жизнь с ненавистью и горечью, не щадя ни одного установления, кроме санчасти, которую считает единственной возможной опорой для заключённого. Он уверен, что лагерь полностью развращает человека: там не возникает настоящей дружбы, человек учится лгать и подличать, его интересы грубеют. Солженицын возражает ему, указывая, что сам Шаламов не стал ни доносчиком, ни бригадиром, и что его собственная личность и стихи противоречат его мрачной теории.
Берия
Берия — один из верховных руководителей советской карательной системы, чьё имя постоянно звучит в лагерном мире, хотя сам он в книге не действует. Для лагерных ортодоксов он — воплощение правильной линии партии, наряду со Сталиным и Молотовым; для заключённых — источник страха и произвола. Его власть распространяется на самые секретные стройки, подчинённые только ему и Сталину, и на лагерных начальников, ищущих его покровительства. Даже брат его секретаря командует режимным лагерем под Москвой, устанавливая там жесточайшие порядки. Берия остаётся недосягаемой фигурой, чья тень лежит на всей системе принудительного труда.
Ида Леонидовна
Ида Леонидовна — юристка-исследовательница, автор книги о Беломорско-Балтийском канале, на которую рассказчик ссылается с уничтожающей иронией, советуя читателю принимать её утверждения с огромной скидкой, а то и вовсе понимать их в обратном смысле. Верная последовательница Вышинского, она излагает теорию советской исправительно-трудовой политики: перековку заключённых в строителей нового общества, воспитание через коллектив и производительный труд, разделение арестантов по классовому признаку. Именно её перу принадлежат обоснования того, чтобы натравливать уголовников на политических, создавать для чуждых по классу условия, которые невозможно вынести, нагнетать классовую рознь в лагерях. Её брат Леопольд Авербах — влиятельный литературный редактор, племянник Свердлова.
Зиновьев
Павел Николаевич Зиновьев — эмведист, почти генерал, сосед рассказчика по лагерной комнате. Настоящий чеховский затворник: замкнутый, осторожный, с неторопливыми движениями и холодным пронзительным взглядом. Он не ходит в лагерную столовую, презирая тамошнюю грязь и людское скопище, и велит носить себе еду в комнату. Болезненно дорожит своим прошлым: подолгу рассказывает о своей богатой квартире, мечтает о прежнем кабинете с телефонами и услужливыми секретаршами. Вежливый и мягкий, пока ничто его не задевает, он не выносит нарушений дисциплины: опоздавшая на развод девушка вызывает у него злобное шипение, а чтение в строю — мучительное негодование. Он жалуется на неизбывную прямоту своего нрава и показно спешит на работу, хотя на самом деле лишь мечтает об амнистии.
Анна Петровна Скрипникова
Анна Петровна Скрипникова — молодая женщина, к началу тридцатых уже четырежды арестованная, одна из тех, кто на Соловках не смиряется с лагерной логикой. Когда привезённых верующих отправляют умирать на пустынный остров, потому что они отказываются расписываться за паёк, она мечется между канцелярией и начальством, просит сжалиться, предлагает поехать с ними вести учёт и выдавать пищу — и не получает ничего, кроме насмешки. Её голос в книге — голос свидетельницы: она рассказывает, что даже в столовой для вольнонаёмных в Медвежьегорске подавали мутную похлёбку с рыбьими головками и редкими зёрнами пшена.
Александр Павлович Бабич
Александр Павлович Бабич — бывший полярник, некогда герой Арктики, теперь в лагере истощённый, с изъязвлённым телом заключённый. Его обвиняют в нелепостях: будто в 1916 году он воевал против советской власти в турецкой армии, а в 1941-м хотел отдать врагу ледокол, на котором сам находился лишь как пассажир. В лагере его избивают до беспамятства, а санчасть отказывается лечить и фиксировать побои. Следователи, пользуясь его голодом, пытаются сломить его волю, поднося еду и добиваясь самооговора. Книга показывает, как мужественный человек может пасть с высоты, и напоминает, что пасть можем все мы.
Вышинский
Вышинский — генеральный прокурор СССР и видный теоретик права, чьи высказывания автор приводит с горькой иронией. Он оправдывает лагерную систему как воспитательную, утверждая, что производительный труд обладает чудодейственной силой и способен переродить человека, а советское наказание, в отличие от буржуазного, направлено на исправление, а не на страдание. Он безоговорочно поддерживает линию вождя, требуя усиления лагерной системы. Его идеи становятся основой для учеников, вроде Иды Авербах, и для всей лагерной идеологии, которую автор разоблачает, показывая разрыв между теорией и практикой.
Краткий пересказ (содержит спойлеры)
Часть третья Истребительно-трудовые / 1
Автор размышляет о необъятности темы истребительно-трудовых лагерей, утверждая, что полное понимание их смысла невозможно для одного человека. Он отмечает, что те, кто познал эти лагеря глубже всех, уже погибли и не смогут рассказать, поэтому главная правда о них навсегда утрачена. Свою книгу он называет лишь узкой смотровой щелью, а не обзором с башни, признавая ограниченность своего повествования. В качестве дополнения он указывает на «Колымские рассказы» Шаламова, которые, по его мнению, точнее передают безжалостность лагерного духа и предел человеческого отчаяния. Завершает он метафорой: даже от одного кусочка хлеба можно ощутить вкус моря, то есть и малое свидетельство даёт представление о целом.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 1 Персты Авроры
Глава прослеживает зарождение советской лагерной системы в первые месяцы после Октябрьской революции. Автор утверждает, что идея принудительных работ была выдвинута Лениным уже в декабре 1917 года, а формальным рождением лагерей становится инструкция от 23 июля 1918 года, обязавшая заключённых к физическому труду. Описывается хаотичное состояние пенитенциарной системы: старые царские тюремщики, самоуправление арестантов, мягкие приговоры, пока после устранения левых эсеров в июле 1918 года большевики не берут полный контроль. Термин «концентрационные лагеря» впервые применён к собственным гражданам в телеграмме Ленина и декрете о Красном терроре сентября 1918 года. Приводятся данные о первых лагерях в монастырях, их быте, переполненности, голоде и смертности в 1922–1923 годах, а также о бюрократической эволюции от разрозненных ведомств через ГУМЗак и ГУИТУ к ГУЛАГу.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 2 Архипелаг возникает из моря
Глава описывает Соловецкие острова: их суровую природу и историю процветающего монастыря, который после революции превращают в лагерь особого назначения (СЛОН). Заключённые подвергаются жестоким наказаниям: карцеры на Секирной горе, расстрелы, голод, болезни. Внутри лагеря идёт борьба между административной частью, где служат бывшие белогвардейцы, и информационно-следственной частью, которая доносит. Приезд Горького в 1929 году обставлен показухой, но мальчик рассказывает ему правду, и после отъезда писателя мальчика расстреливают. В конце 1920-х лагерь переходит к системе ударничества и коммун, а заключённых отправляют на материк для строительства дорог. Глава заканчивается описанием лагерей на Новой Земле, откуда никто не возвращается.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 3 Архипелаг даёт метастазы
Глава описывает стремительное расширение лагерной системы в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Автор прослеживает, как из Соловков (3 тысячи заключённых в 1923 году) лагеря расползаются по Карелии, Северу, Уралу и далее, порождая новые лагерные управления. Ключевую роль в организации лагерного труда играет Нафталий Френкель, бывший коммерсант, который после заключения становится главным организатором работ и предлагает систему использования заключённых до полного истощения.
Основное внимание уделено строительству Беломорско-Балтийского канала: около ста тысяч заключённых за двадцать месяцев, примитивные орудия труда, огромная смертность. Автор разбирает пропагандистскую книгу о канале, написанную советскими писателями во главе с Горьким, и показывает, как лагерная система на канале Москва—Волга совершенствует методы «перековки»: соревнование, ударничество, коллективную ответственность и психологическое давление на заключённых.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 4 Архипелаг каменеет
В главе рассказывается об ужесточении лагерной системы в 1930–1940-е годы. После решений 1934 года о максимальном усилении государства лагеря становятся ещё более репрессивными: спецпереселенцев включают в ГУЛАГ, отменяют зачёты, свидания и кодексы, ужесточают охрану. На Колыме вводятся жестокие наказания, массовые расстрелы, голод и изнурительный труд. С началом войны режим для заключённых становится ещё суровее, хотя некоторые начальники временно смягчаются. Описывается деятельность Френкеля, создание ГУЛЖДС и строительство железных дорог. Архипелаг продолжает расширяться, поглощая страну, и к концу главы Френкель умирает в почёте, но, по мнению автора, ненавидел эту страну.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 5 На чём стоит Архипелаг
В главе рассматриваются основы, на которых держится система ГУЛАГа. Автор показывает, как экономическая потребность в дешёвой рабочей силе соединилась с марксистским тезисом об исправлении преступников производительным трудом, породив лагерную систему. Советская уголовная теория заменила понятия вины и наказания категориями социальной опасности и социальной защиты, что создало противоречие между декларируемым исправлением и фактическим истреблением заключённых.
Сравнивая положение зэков с крепостными, автор приходит к выводу, что крепостные жили лучше. Затем он называет три опоры Архипелага: котловку, бригаду и двойное начальство. Четвёртой опорой становится тухта — приписки в производственных отчётах, позволявшие заключённым выживать. Рассказывается о Василии Власове, который, занимая должность нормировщика, приписывал бригадам лесоповальщиков лишние кубометры, и о том, как вся лесная промышленность работала на систематических фиктивных отчётах.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 6 Фашистов привезли!
В лагерь Новый Иерусалим прибывает этап политических заключённых, которых уголовники и администрация называют «фашистами». Новички сначала находят зону даже симпатичной, но быстро узнают суровые порядки: голые вагонки, отсутствие белья и подушек, постоянные проверки, крапивная баланда без соли. Рассказчик, бывший офицер, назначается сменным мастером глиняного карьера, но не может справиться с блатными, которые избивают его сменщика Акимова. После провала его разжалуют в чернорабочие. Тем временем амнистия освобождает уголовников, а политические остаются. Вместе с другом Борисом рассказчик копает глину под бесконечным дождём, слабея от голода и холода. В отчаянии он молит Бога о смерти.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 7 Туземный быт
Глава описывает повседневную жизнь заключённых Архипелага: изнурительный принудительный труд — лесоповал, горные работы, строительство, — скудное и часто разворовываемое питание, выдаваемое по дифференцированной шкале в зависимости от выполнения нормы, рваную одежду и самодельную обувь, переполненные и заражённые паразитами бараки. Автор сравнивает эти условия с дореволюционной каторгой, которая была значительно мягче. Подробно описывается физическое угасание людей, превращающихся в «доходяг», их болезни, смерть и безымянные братские захоронения. Рассматривается лагерная санчасть, которая, по мнению автора, служила администрации, а не больным, а также способы выживания: отдыхательный пункт, членовредительство и актировка. В конце Иван Денисович рассказывает о лагерной дружбе, «лагерных жёнах» и женщинах, осуждённых за мелкие хищения в военное время.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 8 Женщина в лагере
В главе рассматривается положение женщин в лагерях ГУЛАГа. На следствии женщины переносят испытания легче мужчин, но в лагере им приходится тяжелее: грязь, отсутствие гигиены, унизительный осмотр в бане, где новоприбывших разглядывают как товар. Перед женщиной встаёт выбор: уступить придуркам ради тёплого места и сытой жизни или погибнуть на общих работах. Приводятся истории разных женщин — от гордой снайперши, вынужденной постучаться к кладовщику, до тех, кто доходит до продажи себя за полкило хлеба. Описываются лагерная любовь, беременность и роды, судьба детей, рождённых в неволе, и отношение матерей к ним. После разделения лагерей по полу в 1946–1948 годах положение женщин ухудшилось: их погнали на тяжёлые работы, а стены и проволока породили отчаянные попытки соединиться — от платонической переписки до лесбийских связей.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 9 Придурки
Глава посвящена лагерному явлению «придурков» — заключённых, сумевших устроиться на привилегированные должности (повара, кладовщики, писари, инженеры, нормировщики) и избежать смертельных общих работ. Автор различает зонных и производственных придурков, отмечает, что среди выживших большинство составляют именно они, и разбирает моральные вопросы их положения: воровство из пайков, сотрудничество с лагерным начальством, вечный страх быть согнанным на общие, особенно для политических по 58-й статье.
Далее рассказывается о собственной недолгой карьере автора — завпроизводством, затем помощника нормировщика — и о его соседях по привилегированной комнате: надменном генерале Беляеве, бывшем эмведешнике Зиновьеве, запуганном докторе Правдине, десятнике Орачевском и крестьянине Прохорове. Автор размышляет, кого можно считать настоящим интеллигентом, и описывает появление нового типа — инженера Кукоса, чьи рассказы о роскошных воскресеньях 1943 года противопоставлены фронтовым воспоминаниям.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 10 Вместо политических
В главе рассказывается, как в советских лагерях исчезло понятие «политический»: вместо него всех, кого нужно было убрать, осуждали по 58-й статье, приписывая нелепые обвинения — от попадания иголкой в портрет до случайных слов. Приводятся многочисленные примеры таких приговоров. Затем автор описывает, как этих «политических» смешивали с уголовниками, лишали отдельного статуса и уничтожали, так что они превращались в «политическую шпану», неспособную к сопротивлению. Однако, по мнению автора, настоящие политические всё же были: верующие, инженеры вроде Пальчинского, молодёжь, создававшая подпольные кружки. Отдельно говорится о троцкистах, их голодовках и бесплодной борьбе, которая заканчивалась расстрелами. Глава завершается утверждением, что истинные политические существовали, но их противостояние было подавлено.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 11 Благонамеренные
Глава посвящена особой категории заключённых ГУЛАГа — ортодоксальным коммунистам, сохранившим верность партии после ареста. Автор отличает их от настоящих политзаключённых: у тех есть убеждения, отречение от которых дало бы свободу, а ортодоксы не знают, за что сидят, и не имеют таких убеждений. В главе рассматриваются примеры таких людей и их поведение в лагерях: почтительное отношение к начальству, стремление устроиться на тёплые должности придурков, презрение к остальным заключённым, готовность доносить. Описываются их попытки объяснить репрессии — происками иностранных разведок, вредительством в НКВД, неосведомлённостью Сталина. Автор показывает, что эти люди не извлекли уроков из своего опыта, и сравнивает их с Кадаром, Гомулкой и Гусаком.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 12 Стук — стук — стук…
В главе описывается система стукачества в СССР и лагерях. Автор объясняет происхождение слов «сексот» и «стукач», показывает, как осведомители пронизывали всю советскую жизнь — от соседей до коллег. Подробно разбираются методы вербовки: давление на патриотизм, обещания благ, угрозы семье и этапом. Приводятся примеры удачных и неудачных вербовок.
Затем автор рассказывает о себе: в лагере его вызвал оперуполномоченный, и после многочасового давления он подписал обязательство сообщать о готовящихся побегах, получив кличку «Ветров». Ему удалось избежать дальнейшего сотрудничества. Позже, в ссылке в 1956 году, его снова пытались завербовать, но он отговорился болезнью и предъявил справку.
В конце главы рассказывается история прибалта У., которого вербовали угрозами семье. Он поддался, но освободился от обязательств, отказавшись от денег резидента, а затем окончательно отказался от сотрудничества, сославшись на христианское воспитание.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 13 Сдавши шкуру, сдай вторую!
В главе описывается практика повторных лагерных сроков в советской системе: осуждённых, уже отбывающих наказание, вновь приговаривают, часто без нового ареста или суда. Особенно массово это происходит в 1937–1938 годах и в военное время, когда оперативники фабрикуют дела о заговорах, чтобы избежать отправки на фронт. Приводится история Бабича, бывшего полярника, которого голодом и уговорами вынуждают оговорить двадцать четыре человека; он получает новый срок и умирает в лагере. Затем описываются ужасы следственных тюрем — холод, вши, голод, ожидание смерти. В финале рассказывается о массовых расстрелах троцкистов на Воркуте, в том числе о кашкетинских расстрелах, когда колонны заключённых уничтожали пулемётным огнём, а палачей позже самих ликвидировали как свидетелей.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 14 Менять судьбу!
Глава посвящена побегам заключённых из лагерей. Автор перечисляет преграды, удерживающие арестантов: общая покорность, лагерный голод, угроза нового срока, дорогая бесконвойность, необъятная география и враждебность местного населения, получавшего награды за поимку беглецов. Пойманных жестоко избивали, травили собаками, а убитых выставляли напоказ.
Затем следуют истории отдельных побегов: истощённый арестант бежит в вагоне со снарядами, распилив пол и повиснув под поездом; Чеботарёв крадёт документы у вольного и много лет живёт под чужим именем, дважды попадает в лагерь и лишь в конце концов воссоединяется с семьёй; одесский инженер проходит от сибирского лагпункта до Вены, но гибнет из-за неосторожности при обмене денег; латыш пешком добирается из-под Перми до Латвии. Автор заключает, что даже удавшийся побег не даёт настоящей свободы: беглецы всю жизнь остаются затравленными и скрываются.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 15 ШИзо, БУРы, ЗУРы
Глава описывает систему наказаний в советских лагерях: после формальной отмены карцеров возникли новые ступени кары — штрафные изоляторы (ШИзо), бараки усиленного режима (БУРы) и зоны усиленного режима (ЗУРы). Автор подробно рассказывает об условиях в этих местах: холодные, сырые и тёмные камеры, голодные пайки, избиения, отсутствие прогулок и воздуха. Приводятся истории конкретных заключённых: Иван Швед, отсидевший в карцерах 148 суток за двенадцать с половиной лет; машинистка Ирина Нагель, отправленная на штрафной лагпункт за отказ сотрудничать с оперуполномоченным; почвовед Григорий Григорьев и редактор Эльмар Нугис, попавшие в штрафные зоны за отказ стать стукачами. Описываются также конфликты между блатными и «суками», людоедство на штрафной подкомандировке СевЖелДорЛага в 1946–47 годах и невозможность выжить простому политическому заключённому на штрафных работах.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 16 Социально-близкие
В главе рассматривается советская теория и практика отношения к уголовникам-рецидивистам, которых официальная идеология объявляла «социально-близкими» элементами. Автор показывает, как литература и пропаганда романтизировали блатных, а государство своими законами фактически направляло их преступную энергию против частных граждан, щадя государственную собственность. В лагерях уголовники получали власть над политическими заключёнными, жили за их счёт, занимали административные должности, безнаказанно грабили и убивали.
Автор разбирает «воровской закон» и мировоззрение блатных, их презрение к труду и к общечеловеческой морали, их кодекс чести, не имеющий ничего общего с романтическими представлениями. Он критикует писателей, искажавших образ уголовников. Лишь когда Сталин в 1950-х приказал изолировать блатных в специальные тюрьмы, их власть сломалась, поскольку паразит не может существовать в одиночестве.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 17 Малолетки
Глава рассказывает о малолетках — детях, осуждённых по сталинским законам, начиная с указа 1935 года, разрешившего судить с двенадцати лет «на всю катушку», вплоть до расстрела. Описываются условия их содержания: детские колонии и смешанные лагерные пункты, где они быстро усваивают воровские законы, становятся жестокими и сплочёнными. Приводятся примеры: Юра Ермолов, получивший срок за листовку, Зоя Лещева, разбившая статую Сталина, и другие. Показано, как дети грабят слабых, насилуют медсестру, издеваются над стариками, а также как их разлучают с родителями. В конце упоминаются дети репрессированных, осиротевшие и отправленные в детдома, и судьбы тех, кто получил сроки за неосторожность или детские шалости.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 18 Музы в ГУЛАГе
В главе описывается культурно-воспитательная часть (КВЧ) в лагерях ГУЛАГа. Автор рассказывает, что КВЧ была создана для перевоспитания заключённых, но на деле служила пропаганде и надзору. Воспитатели набирались из уголовников, а деятельность сводилась к лозунгам, соцсоревнованию, агитбригадам и самодеятельности. Со временем КВЧ приходит в упадок, её функции сокращаются до формальных обязанностей. Также автор описывает судьбы творческих людей: художников, музыкантов, поэтов, которые пытались заниматься искусством в лагерях, но сталкивались с запретами и преследованиями. Он размышляет о невозможности настоящей прозы в условиях лагеря, о гибели многих талантов. Приводятся примеры изобретателей, чьи проекты отвергаются, и рассказывается о крепостных театрах, где актёры-зэки выступают перед начальством. В конце автор вспоминает свою собственную неудачную попытку попасть в театральную труппу.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 19 Зэки как нация (Этнографический очерк Фан Фаныча)
В этой главе автор в ироничной форме этнографического очерка доказывает, что заключённые Архипелага составляют отдельную нацию. Он применяет к ним сталинское определение нации: общая территория (острова лагерей), единый экономический уклад, общий язык с особой матерщиной и единый психологический склад. Описываются внешность зэков, их манера речи, отношение к работе — принцип «тянуть резину», недоверие к начальству, скрытность, фатализм, суеверия, вера в амнистию, любовь к рассказам о прошлом и юмор. Автор приводит заповеди зэков («не верь, не бойся, не проси»), их ценности — пайку, махорку, сон, — и заключает, что открыл новую многомиллионную нацию середины XX века.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 20 Псовая служба
Глава посвящена лагерной администрации и охране. Автор описывает процесс отбора, который оставляет в системе только жестоких и бессердечных людей, отсеивая всех, кто способен на сочувствие. Он перечисляет общие черты лагерщиков: спесь, тупость, самодурство, жадность, похоть и садизм, приводя многочисленные примеры злоупотреблений властью. Отмечается, что редкие хорошие начальники либо быстро уходят, либо их вытесняют. Затем речь идёт о надзирателях и конвойных, у которых пороки те же, но в меньших масштабах. В конце рассматриваются самоохранники из числа заключённых, которые часто становятся ещё более жестокими к своим товарищам, хотя некоторые мучаются от этого.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 21 Прилагерный мир
В главе описывается прилагерный мир — посёлки и города, возникающие вокруг лагерей Архипелага. Автор уподобляет лагеря тухлому мясу, распространяющему зловоние: лагерная культура, блатные нравы и язык просачиваются через эти посёлки во всю страну, перевоспитывая её быстрее, чем власть перевоспитывает заключённых. Перечисляются восемь разрядов жителей прилагерного мира: коренные жители, охрана, лагерные офицеры, надзиратели, бывшие зэки, ущемлённые с нечистыми паспортами, производственное начальство и вольняшки. Описываются дружеские отношения зэков с простыми вольными работниками, которые помогают заключённым, а также жестокие прорабы вроде Буслова, использующие лагерные наказания как производственный стимул, и добрые десятники вроде Горшкова. Глава также показывает социальную иерархию посёлков, напряжённость между разрядами и духовные центры — чайные и клубы.
Часть третья Истребительно-трудовые / Глава 22 Мы строим
Глава рассматривает вопрос об экономической выгодности лагерного труда для советского государства. Автор различает политическую, социальную и экономическую целесообразность лагерей. Политически лагеря оправдывали себя как инструмент террора, а также давали выгоду огромному слою лагерных офицеров и надзирателей. Экономически труд заключённых был незаменим для тяжёлых работ в отдалённых местностях — строительства каналов, железных дорог, городов, добычи полезных ископаемых. Однако самоокупаемости лагеря никогда не достигали: мешали саботаж заключённых, воровство вольных работников, необходимость содержать охрану и ошибки планирования. Вместе с тем начальники отдельных лагерей создавали собственные хоздворы, где заключённые производили всё — от кирпичей до станков, часто добывая материалы воровством. Глава завершается перечнем крупнейших строек, выполненных силами заключённых.
Часть четвёртая Душа и колючая проволока / Глава 1 Восхождение
Глава размышляет о долгих годах лагерной жизни и о том, что большинство заключённых невиновны и им не в чем раскаиваться. Автор отмечает редкость самоубийств среди узников, объясняя это чувством всеобщей правоты и ощущением народного испытания. Центральная тема — нравственный выбор, стоящий перед каждым: выжить любой ценой, став стукачом, или сохранить совесть, приняв страдания. Неволя, по мысли автора, преображает душу, воспитывая терпение, всепонимание и способность к раскаянию перед собственной совестью. Рассказывается история доктора Бориса Корнфельда, который перед смертью говорит о том, что никакая кара не приходит незаслуженно, и которого вскоре убивают сокамерники. Автор приходит к выводу, что линия между добром и злом проходит через каждое человеческое сердце, и благословляет тюрьму за духовный опыт, который она ему дала.
Часть четвёртая Душа и колючая проволока / Глава 2 Или растление?
В главе рассматривается спор о том, возвышает ли лагерь человека или растлевает его. Автор признаёт справедливость утверждений Шаламова и Гинзбург, что тюрьма может возвышать человека через моральную работу, тогда как лагерь с его борьбой за хлеб, завистью и страхом систематически растлевает. Однако он возражает против неизбежности этого растления: люди с устоявшимся нравственным ядром, верующие, а также те, кто не был испорчен ещё на воле, способны устоять. Приводятся примеры Григорьева, отказывавшегося от более лёгких должностей ради честности, религиозной старушки Чмиль и других, кто сохранил себя. Далее автор переходит к вопросу об «исправлении»: советские лагеря никого не исправляли, лишь учили лицемерию и цинизму, а система принудительного труда и многолюдных бараков была особенно губительна для интеллигенции, для которой одиночное заключение с книгами было бы менее разрушительным.
Часть четвёртая Душа и колючая проволока / Глава 3 Замордованная воля
В главе рассматривается, как система ГУЛАГа отравила всю советскую жизнь. Автор описывает постоянный страх ареста, который испытывали все граждане, и механизмы контроля: прописку, анкеты, стукачество. Предательство становится формой существования: люди отворачиваются от семей арестованных, доносят друг на друга, отрекаются от близких. Ложь пронизывает все сферы — от публичных выступлений до семейных разговоров. Жестокость и неблагодарность процветают, приводя к чудовищным историям, например, о плевках в лицо старухе или выгнанном на мороз отце. Автор также упоминает о женщинах, потерявших мужей, и о детях, пишущих письма в лагерь. Несмотря на редкие акты мужества, общество в целом оказывается нравственно разрушенным, а символом эпохи становится гипсовый охранник с собакой.
Часть четвёртая Душа и колючая проволока / Глава 4 Несколько судеб
В главе рассказывается о судьбах нескольких заключённых. Основное место занимает биография Анны Петровны Скрипниковой: дочь рабочего, она получила образование, стала преподавателем философии и психологии. После прихода красных в Майкоп она публично обличила начальника Особого отдела, за что была арестована, но отпущена благодаря происхождению. В дальнейшем её арестовывали ещё четыре раза: за знакомство с подозрительной личностью, как заложницу, за участие в музыкальном обществе и за высказывания о войне. Она отбывала сроки на Соловках, в Мордовии и Камышлаге, писала жалобы в ООН, отказывалась сотрудничать с ГБ и добивалась пересмотра дел. После освобождения помогала другим заключённым.
Вторая судьба — Степана Лощилина, рабочего, который в 1937 году был задержан на вокзале и осуждён как социально-вредный элемент на четыре года лесоповала. Затем он попал в военизированный рабочий отряд, где терпел произвол начальника, дважды судился за прогулы, сидел в тюрьме и колонии, освободился в 1945 году, сохранив веру в коммунизм. Автор также упоминает, что хотел включить очерки о Павле Флоренском и других, но не успел завершить главу.
Избранные цитаты
В том-то душегубка и состояла. На газовые камеры у нас газа не было.
Вступление в социализм через максимальное укрепление тюрьмы! — это не юмористический журнал сострил, это сказал генеральный прокурор Советского Союза!
Господи, Господи! Под снарядами и под бомбами я просил тебя сохранить мне жизнь. А теперь прошу тебя — пошли мне смерть…
Как говорит благодарно-виновно старый лагерник Д. С. Л-в: если я сегодня жив — значит, вместо меня кого-то расстреляли в ту ночь по списку; если я сегодня жив — значит, кто-то вместо меня задохнулся в нижнем трюме; если я сегодня жив — значит, мне достались те лишние двести граммов хлеба, которых не хватило умершему.
Нет, не врёт старая пословица: смелого ищи в тюрьме, глупого — в политруках!
Урки — не Робины Гуды! Когда нужно воровать у доходяг — они воруют у доходяг. Когда нужно с замерзающего снять последние портянки — они не брезгуют и ими. Их великий лозунг — "умри ты сегодня, а я завтра!"
Не нравится быть смешным? — не арестовывай детей!
У зэков есть даже такой примечательный миф: будто где-то существуют "ворота Архипелага" (сравни в античности столпы Геркулеса), так вот на лицевой стороне этих ворот для входящего будто бы надпись: "не падай духом!", а на обратной стороне для выходящего: "не слишком радуйся!". И главное, добавляют зэки: надписи эти видят только умные, а дураки их не видят.
В день, когда СССР, трубно гремя, запустил в небо первый искусственный спутник, — против моего окна в Рязани две пары вольных женщин, одетых в грязные зэковские бушлаты и ватные брюки, носили раствор на 4-й этаж носилками.
— Верно, верно, это так, — возразят мне. — Но что вы скажете? — а всё-таки она вертится!
Вот этого у неё не отнять, чёрт возьми! — она вертится!
Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, — она проходит через каждое человеческое сердце — и черезо все человеческие сердца.
